Художник – хранитель времени: в Оренбурге открыл выставку Александр Романюк


Александр Романюк – «Сезанна младший брат»

Художник Александр Романюк умеет ошеломлять. Возле его картин подолгу стоят искусствоведы, художники, люди «из публики». В его холстах, где заполнен каждый сантиметр, цепляет всё. И соседство реальности с вымыслом – плод глубокого ума и богатого воображения. И то, как мастерски они сделаны – со всеми живописными нюансами, которыми владели старые мастера. Но он всегда выходил на зрительский суд очень дозировано, показывая, как правило, раз в год одну картину. Поэтому его первая персональная выставка в областном музее изобразительных искусств, многогранно представившая творчество этого художника, производит настоящий фурор.

— А почему ты так долго томил зрителей, не делая персональную выставку?

— Потому что не собирал, не хранил свои работы. Не было этого в голове. Из ранних остались всего две или три. Часть раздарил, часть продал. Если помнишь, в 90-е годы французы дуром стали покупать работы оренбургских художников.

— Насколько я знаю, художественная жилка у тебя от отца…

— Мой отец – фронтовик. Окончил на базе зенитного училища ускоренные артиллерийские курсы. И — на передовую. После войны направили работать в милицию. Куда направили, туда и пошёл. А вообще-то он был художник. Маслом писал. Конечно, это внутренняя трагедия. Не удалось самому стать художником, все силы направил на меня. Самые лучшие книжки по искусству покупал. В то время такие и в Москве не найдёшь. А он находил. Очень любил русское искусство. Репина любил. Считал его большим европейским художником. А тут в Оренбурге как раз открывается художественное училище. А в нём преподают Юрий Григорьев, Виктор Ни, Геннадий Глахтеев — самые настоящие оренбургские художники. Что может быть лучше? Как в итальянских мастерских, где знания передавались из рук в руки. Они с нами столько возились. (А мы были не подарки!). И при этом продолжали карьеру, участвовали в выставках. Высочайшего уровня педагоги. Горжусь до сих пор.

«Ночной портрет»

— А как они вас учили?

— Глахтеев жёстко заставлял выстраивать композицию, компоновать фигуры. А Ни никогда не давил, не исправлял. Понимал существующую опасность для учеников — подчиниться воле сильного и более талантливого. Хочется вспомнить и ребят, которые учились со мной. Игорь Григорьев – блестящий художник. Одарённейший. Саша Павлов – изумительный колорист. Тончайший. Просто красками песни пел. Всё потому, что имелась связь с большими художниками. Неразрывная, каждодневная. Учитель и ученик становились друзьями. У него возникла дружба с Геннадием Глахтеевым. У меня — с Виктором Ни. Я бы даже сказал, что с его стороны были чуть ли не отцовские чувства. Они вовлекали нас в активную художественную жизнь. Третьекурсник мог прийти в мастерскую к серьёзнейшему художнику. К 4-му курсу мы уже абсолютно понимали, что к чему. И что это за люди, которые нас обучают.

— И как обучают! Твоя дипломная работа имела большой успех…

— Я сделал четыре левкаса. И их все сразу купили.

— И в Союз художников ты вступил, можно сказать, с лёту…

— В то время, чтобы вступить в Союз, надо было иметь за плечами две выставки – Всесоюзную и Республиканскую. Я прошёл на обе с одной работой, которую сначала вообще завернули. Сказали: формальная, видны европейские корни. Но потом всё-таки взяли. И не просто взяли, а на обеих выставках она висела в экспозиции. Так, с одной картиной я вступил в Союз.

«День города»

— Как думаешь, что бы сказал по поводу твоих нынешних работ Виктор Ни?

— Он меня любил. Но мои работы, я думаю, могли бы ему не понравиться. Я иду вразрез с его художественным мышлением, его художественной структурой. Ему нравилась классика итальянской фресковой живописи. Ему нравилось то, что делал он сам. Но ничего категорически плохого о моих работах он не сказал бы.

— На заре туманной юности ты поехал в степь, чтобы повторить маршрут художника Павла Кузнецова. Как это было?

— Просто собрал рюкзак, составил карту, занял 30 рублей, нарезал и загрунтовал картон и поехал в степь. Настоящую. Выбрал красивейшее место. Озеро, камыши, птицы носятся гигантскими стаями, цапли стоят на одной ноге… Все собрались вокруг этого озера и образовался рай. А кругом – степь, как стол полированный. Горизонт видно аж до другого края земли! От того места, где было стойбище, до первого жилья 150 километров. В юрте селиться не стал. Разбил палатку. Начал работать. Вставал чуть свет. Восходы писал. Это отличительная черта оренбургской школы. И Глахтеев, и Григорьев нас этому учили своим примером. Я читал, что и импрессионисты чуть глаза себе не сожгли, когда писали солнце. Привёз из степи более 30 этюдов. Почти по два в день. А ещё и помогал пастухам баранов стричь. Трудоёмкий процесс. Да и не очень спокойно там было. Волки вокруг стойбища собирались. Сидят, ждут добычу. Собаки их побаивались.

— А что тебя заставило уехать в такую глушь?

— Восторг перед тайной живописи Павла Кузнецова — тончайшего русского художника. Это был мой первый осознанный творческий акт.

«Конструктивные розы»

— Ты переписываешь свои работы настолько радикально, что конечный результат просто ошеломляющий. Как, например, было с твоим «Ночным портретом»…

— Да, под моим автопортретом находится портрет Галины Вишневской. Мне она очень нравилась. Я начал писать её портрет. И запутался. Напрочь! Не мог решить, какой же портрет я хочу. Заказной? Чтобы она приехала, а я ей говорю: у меня есть ваш портрет. Или изыскательский? Блукал, блукал. А однажды встал утром и за день написал на этом холсте автопортрет. Вести «изыскательство» с Вишневской боялся. А с собой не боялся. Думаю, приедет, увидит, что я ей сделал прищур, закрыв один глаз, и скажет: «Ну вы хам! Что это вы мне один глаз прикрыли?» Вот и нарисовал поверх её лица – свою физиономию. Есть же портрет Емельяна Пугачёва, написанный на портрете Екатерины. Вот и у меня портрет, написанный на портрете царицы.

— Надеюсь, работы, представленные в музейной выставочной композиции, переписывать уже не будешь?

— Я всегда переписываю. И те, которые сейчас на выставке, тоже будут переписываться. Просто их надо у меня забирать и увозить за семь морей. Вот Виктор Ни умел поставить точку в работе. У него было ясное видение конечной фазы. У меня этого нет. Сезанн тоже к этому не пришел. А Ни пришел. И Рембрандт пришел. Сезанн однажды начал писать картину. И бросил, не зная, как ее закончить. А сейчас смотришь на нее и восхищаешься — это абсолютно завершенная работа, несмотря на то, что она даже не закрашена до конца. Вот и я всегда вижу в картине незавершенность. Так что это две разные художественные структуры. Вот Виктор Ни — художник рембрандтовской организации. Рембрандт и Ни — братья. А я — Сезанна младший брат.

«Примеряющая бусы»

— Репин копировал Рембрандта, Рубенс — Тициана. Было у тебя такое?

— Моя любовь известна – малые голландцы. Попал на выставку голландских рисунков в Пушкинском музее. Вышел в потрясении. Копировал. От большой любви. От восхищения.

— Что испытываешь, когда окончишь работу?

— Опустошение. Думают, мы радуемся, нам приятно. Ничего подобного. Никакой радости. Это бывает со многими художниками. И с очень большими. Правда, потом, когда встречаешь свою картину в хорошем месте, радуешься. Какая хорошая картина! Смотришь, а это — твоя.

— Твои холсты всегда оформлены в оригинальные, а то и просто роскошные рамы. Не у каждого художника встретишь такое.

— Это «привет» тому времени, когда багет было найти невозможно. Мы снимали рамки с портретов членов Политбюро. Оформляли свои работы и везли в Москву на Всесоюзную выставку.

«Двое в лодке»

— Тебе никогда не хотелось вступить в какое-нибудь художественное содружество? Например, в академию «Садки»?

— Нуу, я одинокий, собака. Поэтому никогда мне ничего этого не надо. И потом, мне с собой очень тяжело. Я сам с собой-то ругаюсь. А тут – коллектив. Я бы со всеми передрался.

— Твоя выставка называется «Хранитель времени». Почему?

— Вопрос времени для художника – главный. Хотя, по последним данным, оказывается, ни времени, ни пространства нет. Важнейшая вещь и определение своего пространства. Как глобально, что называется, по жизни, так и в картине. Кому-то нужны огромные просторы, а кому-то достаточно комнаты. Это не просто художественная или техническая вещь. Это мировоззренческая составляющая. И, конечно, важно чётко знать свой темперамент, от которого зависит цветовидение. Если ты определился со своим отношением ко времени, нашёл своё пространство, выявил свой темперамент, значит ты — художник. И если это решено круто, это Сезанн. А прям сильно круто – это Рембрандт. А ещё круче – это Тициан.

— А талант разве ни при чём?

— Талант есть у всех. Я в этом глубоко убеждён. Посмотрите, как дети рисуют. Это ведь никуда не девается. Но не все становятся художниками.

Прямая речь

Ирина Бушухина, искусствовед:

— С первых шагов, с первого взгляда на произведения Александра Романюка возникает ощущение тайны, которая присутствует в любой из его картин. Удивительна притягательная сила его работ. Он останавливает зрителя, заставляет созерцать, входить внутрь созданного им диковинного, небывалого, неслыханного мира, наполненного особой поэзией, мистикой, драмой. Его мир звучит аккордами музыки и звоном тишины, дарует запахи цветов и табачного дыма… От его полотен исходит ток энергии и напряжения. Он не отпускает ни на минуту, пока ты не устанешь от попыток понять, как достигнуто это впечатление, как сделано полотно.

 



Отправить ответ

Войти с помощью: 
avatar
  Подписаться  
Уведомление о