Невыносимая тщетность бытия: три романа современных русских писателей о безнадеге нашей жизни



В народе подобный эпос принято называть чернухой и обходить стороной ради собственного же душевного равновесия. Это в Европе любят социальные драмы, а в России и без того тошно. Но авторам подборки оно и нужно. Читай и отплевывайся. Отплевывайся, но читай.

В начале романа Теодора Рошаха «Киномания» главный герой задается вопросом: почему «хороший фильм обязательно должен породить в тебе желание пойти и утопиться»? Вторя персонажу Рошаха: почему заграницей Федор Михайлович Достоевский куда популярнее Александра Сергеевича Пушкина? Еще задолго до того, как исключительные страдания героя стали мейнстримом в Европе, мастодонты русского пера пошли на абордаж «медовой жизни» Российской Империи. И не было в их романах ни мороза, ни солнца, ни чудесного дня. Только «Бесы», только хардкор. В одной из своих лекций Дмитрий Быков говорил, что нация пишет свои лучшие романы о том, что ее больше всего пугает. Но готовы ли мы взглянуть своему страху в лицо?

Анаша нет, плох. Водка пей!

«Чертово колесо» Михаила Гиголашвили – это 800 калейдоскопических страниц о наркошах, бандитах, проститутках и продажных ментах на фоне сумасшедшей перестроечной Грузии. Вот идет скрюченный ломкой стукач Кукусик, пока местный морфинист Ладо едет в Кабардино-Балкарию за хорошим товаром. А вот майор Пилия готовит засаду уже словившему приход вору в законе Сатане. Каждый герой – отдельная жизнь, отдельная грязь, в которую, тем не менее, умудрилась вляпаться целая страна.

«Стары время шеловек анашу курил, тихо сидел, шай пил, стари-мали знал, уфашение имел… А коммунист пришел, сказал: «Анаша нет, плох. Водка пей!» И стал шеловек водка пить, как звер стал! Стари-мали не смотрит».

И нет, в романе не будет экшена перестрелок и «грузин грузина везде узнает!» Неспешное, даже дотошное ожидание конца или ширки, надежды на светлое будущее и пропасть отчаянья без конца и края. Жара летнего Тбилиси пробивает на испарину, пыль улиц оседает на теле и въедается намертво. Душно? Читайте дальше и задохнетесь вместе с историей целого поколения.

«Байрам тоже не отставал, сыпал лагерными прибаутками, вспомнил даже, что писатель Лёва Толстый в книге «Война миров» писал, что все плохие сорта гашиша похожи друг на друга, а все хорошие — хороши по-своему. «Витьки» соглашались с Толстым, считая, что если мешать плохой гашиш с хорошим, то плохой убьет хороший, а не наоборот».

Человек, грызущий семечки

Юрий Буйда с детства любил Кафку. Австрийское наследие в лице метафизики и психоделики лейтмотивом проходят через все романы автора, которые, несмотря на легкий постмодерн, остаются пугающе реальными. Вернувшись в родной провинциальный городок, герой Буйды ретроспективами вспоминает детство. Уставшие работники завода, выпивохи, юродивые и женщины, готовые стараниями войны броситься в койку к первому подмигнувшему мужчине. Они «никогда не напишут «Войну и мир», не изобретут порох и не выговорят слово «экзистенциализм». Они сидят на лавочке и грызут семечки.

«Человек, грызущий семечки, это и есть тот человек, ради которого случаются все войны и революции. Он сидит на лавочке и грызет семечки, и мимо него несут то Ленина, то Сталина, а он грызет семечки. Колесо, парус, весло, Достоевский, пулемет Максима и атомная бомба — все ради человека, грызущего семечки. Ради обывателя, который грызет семечки вот в таком маленьком городке, как наш. В маленьких городках история делается, а в столицах она записывается. И историю делает человек, грызущий семечки, потому что он убирает трупы, вставляет стекла, жарит яичницу и дает сыну десять копеек на кино. «…» И если ты однажды заглянешь в душу человека, грызущего семечки, и не найдешь там ни любви, ни ненависти, ни пропастей, ни высей, ни дьявольской тяги к саморазрушению, ни страсти к божественному полету, — грош тебе цена».

Герои Буйды не ищут выхода, не ждут чуда, не надеются на помощь. Этим бесконечным нагромождением «не» дышит весь роман, читать который очень скоро становится противно. Ведь страшным оказывается не само падение, а жизнь, в которой это падение неизбежно. Автор ведет повествование урывками, краткими зарисовками, будто человек, бегущий от пожара, но завороженный его разрушительной силой. Герой давно вырвался из этого пламени, нашел верную дорогу вперед. Но, как Лотова жена, все равно оборачивается на горящий Содом.

Существуй и молчи

На фоне прогремевшего в 2009 году романа «Елтышевы» сборник Романа Сенчина «Московские тени», вышедший в том же году, выглядит скромно. Ни тебе «Большой книги», ни «Ясной Поляны», ни тем более «Русского Букера». На память приходит смерть Сергея Прокофьева, злым роком выпавшая на 5 марта 1953 года. Ушедший в лучший мир всего на несколько часов раньше великого вождя, композитор так не и узнал, что дамоклов меч Иосифа Сталина больше не будет нависать над страной. Одно событие всегда затеняет другое, но не всегда делает его незначительным.

«Человека обжигают, постоянно и неумолимо. И пока тебе нет двадцати, ты еще способен чувствовать ожоги, эти ядовитые пятна, плевки мира… Ты еще пытаешься освободиться, убежать, спастись. Но потом яд покрывает полностью, с пяток до темечка, и тогда уже все, тогда не потрепыхаешься. «…» Теперь – существуй и молчи, думать – и не пытайся. Живи… в общепринятом смысле слова…».

Громкость человеческого падения Сенчин прибавляет на максимум, без эвфемизмов и опущенных сцен. Ведь что естественно, то не безобразно. А герои рассказов медленно, но верно действительно становятся чем-то естественным. Безработный забулдыга, который едет хоронить свою старую учительницу ради поминального пузыря. Примерный семьянин, изменивший жене с проституткой только чтобы почувствовать свободу. Сорокалетний работяга, узнавший в свой юбилей, что весь его труд родные в гробу видали. В кипящей и кишащей пинками и подзатыльниками жизни персонажи и правда всего лишь тени. Тени самих себя из более счастливой и удачной параллельной вселенной. Люди не виноваты, что опускаются на дно. Обстоятельства «виноватят» людей. И можно сколько угодно говорить, что эти обстоятельства показывают истинную цену человеческой жизни. Сенчин не философствует, а лишь беззастенчиво показывает то, что есть. «Московские тени» по сути своей вторят «Вору, шпиону и убийце» Юрия Буйды. Оба автора ставят памятник обыкновенным людям с необыкновенной волей к жизни. Но если над персонажами Буйды хочется рыдать взахлеб, то неприкаянные души Сенчина не вызывают даже сочувствия. Сенченских героев не любит сам автор. Их тоска безразлична ему так же, как и самой жизни. Сирые и убогие, если вы не нужны самим себе, то почему должны быть нужны кому-то другому?

***

Обыватели и маргиналы в представлении Гиголашвили, Буйды и Сенчина новые герои нашего времени. Они пытаются выжить вопреки всему и несмотря ни на что, неся высоко поднятый изодранный флаг чести и принципов. Авторы будто хотят сказать читателю: это настолько плохо, что даже хорошо! И чем старательнее мы отгораживаемся от этого, тем ближе это «хорошо» к нам подбирается. Без присущих русской литературе дидактичности и морализаторства современные писатели находят путь к той самой хате, что обыкновенно стоит с краю и не ведает, что пожар, где бы он ни начался, пожирает всю деревню, если вовремя его не потушить.

ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ



Отправить ответ

Войти с помощью: 
avatar
  Подписаться  
Уведомление о