Рыцарь книги: памяти ушедшего Федора Абленина, старейшего книжного дизайнера Оренбуржья


Федор Абленин
Федор Абленин. Фото Наталии Веркашанцевой и пресс-службы правительства Оренбургской области

Не стало Федора Абленина, замечательного художника книги, посвятившего ей всю свою жизнь. Старейший книжный дизайнер Оренбуржья, уникальный специалист по шрифтам он создал столько книг, что их тома займут не один библиотечный стеллаж. В их числе и две моих: «Портреты с натуры» – об оренбургских художниках и «Имя с афиши» — интервью со звёздами театра, кино, эстрады. Фёдор Михайлович не просто придумывал оригинальный дизайн, он создавал образ книги, становясь полноправным соавтором. Книгу о художниках, получившую самые престижные награды Оренбургской области, открывает интервью с Фёдором Михайловичем. Прочтите, вспомните этого светлого человека…

Федор Абленин: «Пессимист — это хорошо информированный оптимист»

Художник Федор Абленин не любит шумихи. Вот и собственное 60-летие отметил бы в кругу семьи, да и все. Если бы не искусствовед Геннадий Найданов, который собрал его работы, систематизировал и устроил выставку в областном музее изобразительных искусств.

А показать было что: книги, афиши, живописные работы, пригласительные билеты, логотипы и фирменные знаки, эскизы мемориальных досок, открытки. В его творческой биографии было много увлечений. Отдал дань Федор Михайлович и литературному творчеству, издав к юбилею собственную книгу стихов и воспоминаний, дав ей двойное название — «Уточки» и «У точки».

— Уточки – это из-за них вы захотели стать художником?

— Да, с них все и началось. Мне было пять лет. Отец, а он был сапожником в кулёшной – сельском комбинате бытовых услуг, и дома не сидел без дела: подшивал валенки, чинил сапоги, плел из ивовых прутьев корзины и прочую утварь. Ну а я ему усиленно «помогал». Однажды он не выдержал и отшлепал «помощника». Я разревелся. Чтобы меня успокоить, отец одним движением нарисовал огрызком химического карандаша на полях газеты уточку. Вот тогда-то в моей головенке что-то щелкнуло. Увидев мой интерес, отец отдал мне карандаш. К приходу мамы я разрисовал не только газеты, но белую скатерть и половину печки. На вторую половину не хватило карандаша. Нам с отцом, конечно, досталось. Но в выходные мама съездила в город и, продав кое-что из крестьянской провизии, привезла большую картонную коробку, в которой были акварельные краски, цветные карандаши, блокноты для рисования и тетрадки для раскрашивания. Решение стать художником было принято окончательно и бесповоротно.

— А почему «У точки»? Будто итоги подводите…

— Многие так и думают: дошел до точки. А я имел в виду начало, отправную точку.

— Вы очень внимательный к слову человек. Препарируете, ищете многие смыслы. Чувствуется, что много читаете.

— Когда верстаешь книгу, вольно или невольно приходится читать. А вообще я литературу всегда любил. В детстве отец прочитал мне наизусть «Генерала Топтыгина», и стихотворение у меня отпечаталось в памяти от первой до последней строчки. Может, потому что там упоминается мое имя. Ямщика-то Федей звали. По литературе у меня всегда были пятерки. Сочинения писал на свободные темы, где можно было поразглагольствовать. А уж когда стал художником-оформителем, пошла игра в слова и шрифты. Нынешнюю выставку готовили – стали думать, как назовем. Ну, давайте, говорю, назовем «Листая страницы». Страницы жизни, книг. Решил поиграть шрифтом. Выделил букву «С», задвинул «ы». И получилось «ЛиСтая СТРАНИЦы».

— У вас и к 50-летию тоже было занятно придумано. Выставка называлась «ГрАФ АбLенин».

— Да. И вождь мирового пролетариата был ни при чем. Буква L в данном случае предстала в роли римской цифры 50. Выставка юбилейная, поэтому надо, чтобы зрителю запомнилось все, начиная с афиши. А ГрАФ означает – графика Абленина Федора. Так я подписываю свои работы.

— Откуда у вас такая нежная любовь к шрифтам?

— Классе, наверное, в пятом или шестом я стал ходить в кружок рисования, который вел Василий Сергеевич Иванченко. Фронтовик, самоучка, но очень красиво писал. Обычным остроконечным перышком. Я захватил еще то время, когда этими перышками писали – где-то с нажимчиком, где-то тоненько. Шариковой ручкой так не напишешь. Все же письма, начинавшиеся со слов «милостивый государь» и заканчивающиеся словами «с нижайшим поклоном», писались такими перышками. Ощущалось дыхание пишущего человека, его чувства. Это был целый пласт культуры, который уничтожили. Но это было еще и развитие мелкой моторики. А развивается мелкая моторика – развивается мозг. Кстати, в Германии до сих пор в начальной школе пишут только перьевыми ручками. А это учит прилежности, аккуратности, воспитывает культуру. Василий Сергеевич меня заметил и стал доверять мне оформление школьных уголков, праздничных стенгазет. Я быстро научился писать плакатными перьями. Классе в восьмом он даже перестал меня контролировать. Видимо, я его догнал. А вот по каллиграфии мне его так и не удалось догнать.

— Село Павловка, откуда вышло два художника – вы и Андрей Преснов, наверное, очень живописное?

— Оно было живописное, когда река Донгуз была полноводной. Я помню, мне было лет семь-восемь, когда мы с отцом ходили ставить кубари – плетеные корзины с приманкой, куда заплывала рыба – лини, щуки. А сейчас реки почти нет. Летом остаются небольшие блюдца, где еще не заилились роднички. А ведь мы здесь купались, прыгали с кручи. Я три раза тонул. Помню даже свое ощущение под водой – тьма перед глазами и удаляющаяся светлая точка… Исчезла река, и все стало по-другому. Потерялась сочность.

— А какое самое сильное впечатление осталось из детских лет?

— Помню наводнение 1956 года. Мне было четыре года. Ночью отец разбудил нас с матерью. И мы перебрались из дома, который залила вода, на большую навозную кучу. Отец разровнял верхушку, постелил брезент. От преющего навоза шло тепло. И мы там ночевали. Вода таинственно шуршала в темноте. А утром появились военные на амфибиях и забрали нас на «большую землю».

— Вы любите путешествовать?

— Нет, я «дворянин». Люблю свой дом, свой двор.

— В Оренбурге много мемориальных досок, выполненных по вашим эскизам. Отцу и сыну Пиотровским, киносценаристу Алексею Саморядову, атаману Александру Дутову, режиссеру Александру Иоффе, пуховязальщице Ольге Федоровой. Вам самому какая доска больше всего нравится?

— О посещении Оренбурга цесаревичем Николаем, которая висит на Доме учителя, бывшем дворянском собрании. Вся в вензелях. Шрифт – это очень важно. В шрифте можно передать дух эпохи. А в мемориальной доске Дутова я использовал шрифт «Герольд», который был очень популярен в те годы. Именно такой наборный шрифт превалировал в типографиях, когда большевики захватили власть.

— Вокруг доски, посвященной Дутову, разгорелись страсти. Гражданская война не имеет срока давности: тема «красных» и «белых» до сих пор еще очень болезненна. А у вас не было сомнений – браться за эту работу или нет?

— Не было. Потому что пришло понимание: это была братоубийственная война. Спроси красного, за что воевал. За Родину, ответит. Спроси белого, за что. Тоже ответит – за Родину. Все за одно и то же воевали. Но почему убивали друг друга, сложно понять.

— Рассказывали, что приглашение на выставку работ уроженца Оренбурга Владимира Кибальчича, выполненное вами, вызвало изумление Церетели больше, чем сама выставка…

— Приятно, что человек искусства так высоко оценил мою работу. Но у меня есть более приятные воспоминания – когда, например, владыка Леонтий похвалил меня за поздравительные открытки. И благословил на сдачу сессии, когда я учился на третьем курсе Московского полиграфического института. Я не был готов к экзаменам, но все прошло, как по маслу.

— У вас в семье все художники – вы, жена, обе дочери…

— Да уж, гвоздь забить некому. Но занимается живописью сейчас только младшая – Наташа. Старшая дочь Анна – из нашей семьи самая образованная. Окончила Санкт-Петербургскую академию художеств имени Репина. Работала в музее искусствоведом. Все на одной волне. Понимаем друг друга с полуслова.

— А хотели бы, чтобы внуки стали художниками?

— Навязывать не стану. Я и дочерям не навязывал. Когда поступали, я им так сказал: «Если хоть одно слово плохое услышу о вас от преподавателей, швабру в руки – и мыть подъезды!». Но краснеть мне за них не пришлось.

— Вы и сами когда-то окончили это училище с красным дипломом. И остались в нем преподавать. Нравится сеять «разумное, доброе, вечное»?

— После окончания мне досталось по распределению ехать в Адамовку. А я уже женат, у нас первая дочка родилась. Вызывает меня директор училища и спрашивает, не хочу ли я остаться преподавать в училище? Преподавать я не хотел, а остаться в Оренбурге хотелось. Вот и остался. Первые года два-три это была мука мученическая. Особенно, когда жена вернулась из академического отпуска и стала моей студенткой. Она дезорганизовывала меня тем, что сидела на первом ряду и вязала. И это на предмете «Композиция»! «Ты меня дискредитируешь, — возмущался я. – Лучше вообще не ходи на занятия, я тебе и так все расскажу». Сейчас еще и в ОГУ преподаю – на кафедре графического дизайна. Шрифт и типографику.

— За окном весна. Какое ослепительное солнце! А вы какое время года больше всего любите?

— Весну. Это из детства. Как только сходил снег, мы брали горбушку хлеба, ведерко – отливать сусликов – и на весь день уходили в степь. На солнцепеке от земли идет пар. Лучок дикий пробивается. В вышине звенит жаворонок. Эта картинка в душе запечатлелась навсегда. Какое счастливое время было! А еще люблю первые летние дожди, когда бегали по лужам босиком. Но с возрастом приучил себя к мысли, что у природы действительно нет плохой погоды.

— Вы можете назвать себя счастливым человеком?

— Писатель Михаил Веллер сказал: человек всегда стремится к счастью, но делает все, чтобы его не достичь. Но вообще-то, имейте в виду, я пессимист. Впрочем, пессимист – это хорошо информированный оптимист.

14.03.2012



Отправить ответ

Войти с помощью: 
avatar
  Subscribe  
Notify of